Россия XVIII столетия не знала философа, равного Радищеву по обширности и глубине ума. С последовательностью и разносторонностью ученого он рассмотрел и подверг уничтожающей критике в «Путешествии…» всю самодержавно-крепостническую общественную систему, несущую народу горе. «Путешествие…», всеобъемлющее по охвату фактов русской жизни, явилось как бы кодексом критических антимонархических и антикрепостнических высказываний. С присуще ему аналитической глубиной Радищев осветил связь таких явлений, как падение нравственности народа и разврат верхов («нижние заражаются от верхних, а от них язва разврата достает и до деревень»), как взаимная зависимость самодержавия и церкви. Он сказал, что узники неволи, власть и острие в руках имеющие», могут быть «наияростнейшими проповедниками ее», что цензура, останавливая шествие мысли, лишает печать ее функции оздоровителя общества. С особенной силой и страстью звучит обличающий голос писателя в главе «Спасская Полесть», где языком прозрачного иносказания нарисовано государство и двор Екатерины II, где царь предстает в одеждах, намокших от крови и слез народных, «первейшим в обществе убийцей, первейшим предателем», «ханжою и пагубным комедиантом». Наблюдая вакханалию угнетения крестьянства, видя моральную деградацию верхов, Радищев находил опору для оптимистических прогнозов в народе. Мерилом ценности человека становятся в его произведении народные критерии. Не случайно в речи о воспитании юношества, произносимой крестицким дворянином, одним из единомышленников путешественника, выдвигается требование кормиться делом рук своих, что является важнейшей нормой крестьянской морали («Едрово»). Благородство и красота нравственного и физического облика крестьян, их непрерывный труд на благо общества писатель считает залогом будущего великого национального возрождения. Растущее в народе чувство протеста заставляло его восклицать: «Страшись, помещик жестокосердый, на челе каждого из твоих крестьян вижу твое осуждение». Как далеко шел Радищев в своей ненависти к дворянству, видно из следующего его высказывания: «О! если бы рабы, тяжкими узами отягченные, яряся в отчаянии своем, разбили железом, вольности их препятствующим, главы наши, главы бесчеловечных своих господ, и кровию нашею обагрили нивы свои! Что бы тем потеряло государство? Скоро бы из среды их исторгнулися великие мужи для заступления избитого племени; но были бы они других о себе мыслей и права угнетения лишены. Не мечта сие, но взор проницает густую завесу времени, от очей наших будущее скрывающую…» Писатель прозревал революцию: «Колокол ударяет, опасность уже вращается над главами нашими. Уже время, вознесши косу, ждет часа удобности…» Оглядываясь на прошлое России и Европы, сравнивая новую историю России, Франции и рабовладельческой Америки, Радищев видел то, чего не видели его современники, - оттого ода «Вольность», включенная в «Путешествие», рисовала крушение тронов, возведение царей на плаху, установление республики. Враг самодержавия, своим «Путешествием» Радищев выступил и против реакционных течений общественной мысли, которые помогали воспитанию человека-«делателя», отвлекали от социальной борьбы, уводили «в поля бредоумствований» (масонство). Он доказывал, что человек не может быть счастлив, если несчастен мир, обличал трусость зрячих, которая объективно упрочивала власть помещиков-крепостников. Писатель – воплощенная совесть России – видел идеал человека в борце, живущем действительными интересами народа. Радищев опережал свой век. Книга и имя его озарили перспективу русского освободительного движения на целые десятилетия вперед. Он входит в нашу историю под именем первого русского революционера. И когда произошла Октябрьская социалистическая революция, в Петрограде под обломками ограды Зимнего дворца, бывшей резиденции царей, рабоче-крестьянская власть поставила свой первый памятник: обращенное к невским далям высеченное из камня лицо пророка революции писателя Александра Николаевича Радищева.
Тем временем:
... "Интересно, -- думал Ник, -- конференции 1890-х были такими же? Проводился ли, скажем, в ту пору субсидируемый федеральным правительством симпозиум "Кучерской кнут-1900"?" Аудитория не откликнулась на вступительное излияние Никовых чувств. Но и не ошикала его. Он взглянул на ближайший стол, круглый стол, за которым сидели ненавистники особенно ярые. Самые ярые обычно усаживаются поближе и что-то лихорадочно строчат в блокнотах -- купленных, между прочим, на деньги налогоплательщиков США, -- блокнотах, которые они обнаружили в якобы замшевых кейсах, также оплаченных несчетными налогоплательщиками и украшенных красиво оттисненной эмблемой конференции "Чистые легкие -- 2000". Они отвезут эти кейсы домой и подарят детишкам, сэкономив на приобретении новой футболки. "Мой предок сгонял в Вашингтон, и все, что он мне привез, -- вот этот занюханный кейсик". Ненавистники, взвинченные предыдущими докладчиками до экстатического восторга ревнителей нового пуританизма, теперь понемногу впадали в мыслительный ступор и свирепо таращились на Ника снизу вверх. -- Потому что, -- продолжал Ник, которого бесполезность происходящего начинала уже утомлять, -- я твердо верую в то, что нам нужна не столько конфронтация, сколько консолидация. Целиком украдено из "Курса бессмысленной, но ритмичной элоквенции" Джесси Джексона -- ну и ладно, зато работает безотказно. -- И я особенно благодарен организаторам "Чистых легких -- 2000"... -- произносится с тонкой иронией, дабы организаторы поняли, что ему известно, до чего отчаянно -- совсем как морские пехотинцы на горе Сирубачи -- они сражались, стараясь не до пустить его сюда, -- за то, что они в конце концов согласились сделать эту конференцию конференцией в самом полном смысле слова...
