.... - произнес он. - Впрочем - это правда. Но все-таки остается
вопрос, почему нельзя такой женщины любить страстно, почему нам всем, более
или менее, нужны болезнь и страдание?
- Ну, уж это мы оставим в стороне покамест: интереснее знать, нужны ли
ей самой болезнь и страдание? Если бы она была девочка лет семнадцати, с
недосозданною душою {2} и потому с недосозданною наружностию или, пожалуй, с
недосозданною наружностию и потому с недосозданною душою, я бы отвечал
головою, что она еще будет больна, но...
- Ты думаешь, следовательно, что она вполне развита? - перервал снова
Виталин.
- Знаешь ли? Je suis presque tente de croire, {Я почти склонен думать
(франц.).} что, если она не развита, то, по крайней мере, остановлена.
Виталин улыбнулся.
Чтобы пояснить вам мои слова, я должен поневоле говорить о моей теории
женщины - этого единственного предмета, для которого у меня есть
какая-нибудь теория {3} и который один, может быть, стоит какой-нибудь
теории.
Душа женщины, жизнь женщины - водяная влага, бездна без образов, до тех
пор, пока зиждительный дух мужчины не повеет на нее. Душа женщины, натура
женщины глубока и бездонна, как бездна, но и темна, как бездна, пока не
осветит ее свет любви мужчины. Душа женщины, глаза женщины - зеркало, в
котором отражается воля мужчины, в котором может успокоиться его беспокойный
пламень в блаженстве самосозерцания... Темна моя теория, читатели, не правда
ли? что же делать? она соответствует предмету... Скажу вам еще более...
Женщина - те же мы сами, наше я, но отделившееся для того, чтобы наше я
могло любить себя, могло смотреть в себя, могло видеть себя и могло страдать
до часа слияния бытия и тени, жизни и смерти.
По крайней мере, из моей теории ясно одно только, что мы таковы, каковы
мы теперь, можем любить только тех женщин, в которых мы отражаемся.
Склонская была существо менее всего болезненное, - но между тем я был
прав, сказавши Виталину, что в ее страстной натуре лежит предрасположение к
болезни, т. е. к одностороннему раз..