.....
А он падает в ноги, ручонки в кандалах к небу поднимает, гремит цепями и плачет.
- Мусье, мусье! Небо видит...
- Что, говорю: "Небо"! нечего теперь, братец, землю обесчестивши, на небо топыриться, - готовься: завтра экзекуция, - что заслужил, то и примешь.
- Я, говорит, занапрасно (он, три года в остроге сидя, таки подучился немножко по-русски).
- Ну, уже это, говорю, мон ами, врешь, - занапрасно бы у нас тебя не присудили: суд знает, за что карает.
- Ей-богу, говорит, занапрасно... вот бог, дье, дье меня убей... и тому подобное, и так горько, так горько бедный плачет, что всего меня встревожил. Много я в своей жизни всяких слез перед казнью видел, но а этаких жарких, горючих да дробных слез, право, не видал. Так вот и видно, что их напраслина жмет...
- Ну, а мне-то, скажите, - что же я, пигмей, могу ему сделать? - мое дело одно, что надо его отпороть, заклеймить, да сослать "во исполнение решения", вот и все, и толковать тут не о чем. И я кивнул часовым, чтобы взяли его, потому что для чего же мне его держать, - и самому тревожиться, и его напрасно волновать раньше времени.
- Ведите, говорю, его назад в тюрьму.
Но он, как услыхал это, так обхватил мою ногу руками и замер: а слезы или лицо это у него такое горячее, что даже сквозь сапог мою ногу жжет.
- Тьфу, провались ты совсем, думаю, вот на горе свое я с ним разговорился: и никак его с ноги стряхнуть не могу; а самому мне в ухо вдруг что-то шептать начало: "расспроси его, расспроси, послушай, да заступись".
- Ну, чего тут, помилуйте, заступаться мне, ничтожному исполнительному чиновнику, когда дело уголовным судом решено и уже и подрядчику, и смотрителю насчет палача приказ дан. Какие тут заступничества? А оно, это что-то незримое, знай все свое в ухо шепчет: "расспроси, заступись"...
|
