Ои не видел ни одной женщины даже... даже в щель... не имеет об них никакого понятия и чист, как белая голубица... Зато чего мне это стоило! только целый день и ..
НАЧАЛЬСТВА Весьма важное лицо. Здесь всё, и сам автор, безмолвствует. Важное лицо...
— Мы сделали все, что могли. Гоб знает, чего мы только не делали. Но такого рода менингиальная инфекция развивается очень быстро, понимаете, просто стремительно. Кроме того, — добави..
Но вместо того, чтобы сделать должное по моему прошению удовлетворение, велено недоимку взыскать с меня. Первое неправосудие. Но к сему присовокупили и другое. В то время как я сделался в откупу порукою, имения за мною никакого не было, но по обыкновению послано было запрещение на имение мое в гражданскую палату. Странная вещь - запрещать продавать то, чего не существует в имении! После того купил я дом и другие сделал приобретения. В то же самое время случай допустил меня перейти из купеческого звания в звание дворянское, получа чин. Наблюдая свою пользу, я нашел случай продать дом на выгодных кондициях {Кондиции - условия.}, совершив купчую в самой той же палате, где существовало запрещение. Сие поставлено мне в преступление; ибо были люди, которых удовольствие помрачалось блаженством моего жития. Стряпчий казенных дел сделал на меня донос, что я, избегая платежа казенной недоимки, дом продал, обманул гражданскую палату, назвавшись тем званием, в коем я был, а не тем, в котором находился при покупке дома. Тщетно я говорил, что запрещение не может существовать на то, чего нет в имении, тщетно я говорил, что по крайней мере надлежало бы сперва продать оставшееся имение и выручить недоимку сей продажею, а потом предпринимать другие средства; что я звания своего не утаивал, ибо в дворянском уже купил дом. Все сие было отринуто, продажа дому уничтожена, меня осудили за ложный мой поступок лишить чинов и требуют теперь, - говорил повествователь, - хозяина здешнего в суд, дабы посадить под стражу до окончания дела. - Сие последнее повествуя, рассказывающий возвысил свой голос." - Жена моя, едва сие услышала, обняв меня, вскричала: "Нет, мой друг, и я с тобою". Более выговорить не могла. Члены ее все ослабели, и она упала бесчувственна в мои объятия. Я, подняв ее со стула, вынес в спальную комнату и не ведаю, как обед скончался. Пришед чрез несколько времени в себя, она почувствовала муки, близкое рождение плода горячности нашей возвещающие. Но сколь ни жестоки они были, воображение, что я буду под стражею, столь ее тревожило, что она только и твердила: и я пойду с тобою. Сие несчастное приключение ускорило рождение младенца целым месяцем, и все способы бабки и доктора, для пособия призванных, были тщетны и не могли воспретить, чтобы жена моя не родила чрез сутки. Движения ее души не токмо с рождением младенца не успокоились, но, усилившись гораздо, сделали ей горячку. Почто распространяться мне в повествовании? Жена моя на третий день после родов своих умерла. Видя ее страдание, можете поверить, что я ее не оставлял ни на минуту. Дело мое и осуждение в горести позабыл совершенно. За день до кончины моей любезной недозрелый плод нашея горячности также умер. Болезнь матери его занимала меня совсем, и потеря сия была для меня тогда невелика.
...
Однако ж он был поэт, и страсть его была неодолима: когда находила на
него такая дрянь (так называл он вдохновение), Чарский запирался в своем
кабинете и писал с утра до поздней ночи. Он признавался искренним своим
друзьям, что только тогда и знал истинное счастие. Остальное время он гулял,
чинясь и притворяясь и слыша поминутно славный вопрос: не написали ли вы
чего-нибудь новенького?
Однажды утром Чарский чувствовал то благодатное расположение духа,
когда мечтания явственно рисуются перед вами и вы обретаете живые,
неожиданные слова для воплощения видений ваших, когда стихи легко ложатся
под перо ваше и звучные рифмы бегут навстречу стройной мысли. Чарский
погружен был душою в сладостное забвение... и свет, и мнение света, и его
собственные причуды для него не существовали. Он писал стихи.
Вдруг дверь его кабинета скрыпнула, и незнакомая голова показалась.
Чарский вздрогнул и нахмурился.
- Кто там? - спросил он с досадою, проклиная в душе своих слуг, никогда
не сидевших в передней.
Незнакомец вошел.
Он был высокого росту - худощав и казался лет тридцати. Черты смуглого
его лица были выразительны: бледный высокий лоб, осененный черными клоками
волос, черные сверкающие глаза, орлиный нос и густая борода, окружающая
впалые желто-смуглые щеки, обличали в нем иностранца. На нем был черный
фрак, побелевший уже по швам; панталоны летние (хотя на дворе стояла уже
глубокая осень); под истертым черным галстуком на желтоватой манишке блестел
фальшивый алмаз; шершавая шляпа, казалось, видала и ведро и ненастье.
Встретясь с этим человеком в лесу, вы приняли бы его за разбойника; в
обществе - за политического заговорщика; в передней - за шарлатана,
торгующего эликсирами и мышьяком.
- Что вам надобно? - спросил его Чарский на французском языке.
- Signor, - отвечал иностранец с низкими поклонами, - Lei voglia
perdonarmi se...
