Расцвет его относится к VII--VIII вв. н. э.)! Сундук, хранящий мертвую мечту, золотой песок и кудри луны, серебряные кольца! В тебе, многоэтажном, древние города...
Лучше пойдем себе помаленьку, не будем торопиться... Сборы наши не занимают много времени. Я стягиваю потуже вокруг талии патронташный ремень и вып..
- Слушай-ка, миляга! - скажет, - теперь уж недолго и до ночи осталось, сходи-ка ко мне в огород грядку вскопать. Ты шутя часок л..
О che caso! che sventura! * *[О, какой случай! какое несчастье! - итал. - Ред.]
Вступление
Из среды туманов серых Времен бывших и протекших, Из среды времен волшебных, Где предметы все и лица, Чародейной мглой прикрыты, Окруженны нам казались Блеском славы и сияньем; Где являются все вещи Исполинны и иройски, Как то в камере-обскуре,- Я из сих времен желал бы Рассказать старинну повесть И представить бы картину Мнений, нравов, обычаев Лет тех рыцарских преславных, Где кулак тяжеловесный Степень был ко громкой славе, А нередко - ко престолу; Где с венцом всегда лавровым Венец миртовый сплетался, Где сражалися за славу И любили постоянство. Хоть грешишки кой-какие Попадались, но их в строку Невозможно было ставить, Зане юности проступок, Неопытности погрешность Есть удел детей Адамлих, Есть лишь следствие всегдашне Неизбежное чувств наших. Но грехов распутства умна, Грехов хитрого софисма Там не знали.- Да еще же Я намерен рассказать вам, Как то свойственно и нужно, Чуть не вымолвил я - должно Для того, кто в гости ездил Во страны пустынны, дальны, Во леса дремучи, темны, Во ущелья - ко медведям. Итак, только расскажу вам То, что льстить лишь будет слуху, Что гораздо слаще меда Для тщеславья и гордыни; А всё то, что чуть не гладко, То скорее мы поставим В кладовую или в погреб И проклятие положим, Если дерзкой кто рукою, Сняв покров прельщенья наша, Обнажит протекше время. Мы проклятье налагаем, Хоть из моды оно вышло, Но мы в силах наших скудны; А когда б властитель мира Я Тиверий был иль Клавдий, Тогда б всякий дерзновенный, Кто подумать смел, что дважды Два четыре иль пять пальцев Ему в кажду дал бог руку, Тот бы пал под гневом нашим. А как не дал нам бог власти, Как корове рог бодливой, То мы к дерзкому воскликнем: "Отойди, пожалуй, дале, Поди вон ты, оглашенный"; Мне здесь нужно суеверье; Обольщен я, но желаю Обольщен быть... и от скуки Я потешуся с Бовою. Я вам сказку тех лет древних Расскажу, котору слышал От старинного я дядьки Моего, Сумы любезна.
Петр Сума, приди на помощь И струею речи сладкой Оживи мою ты повесть. Без складов она, без рифмы Вслед пойдет творцу "Тавриды", Но с ним может ли сравниться!!
О Вольтер, о муж преславный! Если б можно Бове было Быть похожу и кое-как На Жанету, девку храбру, Что воспел ты, хоть мизинца Ее стоить, если б можно, Чтоб сказали: Бова только Тоща тень ее,- довольно,- То бы тень была Вольтера, И мой образ изваянный Возгнездился б в Пантеоне. Но боюся, твоя участь Будет равная с Жанлисой - По передням волочиться.
Вы Бову хотя видали, Но в старинном то кафтане, Во рассказах няни, мамы, Иль печатного.
.....
— Дрянь, дрянь дело! — повторял молодой человек в минуты редкого самообладания и снова погружался в свои бесцельные созерцания, перенося угрюмый блуждающий взгляд с засеянных грачиными гнездами деревьев на многочисленные тусклые окна безлюдных фабрик, провожая задумчиво плетущегося по улице извозчика и с большим участием прислушиваясь к дребезжанию его убогого экипажа.
Вот в крепости меланхолически прозвучали часы, на ближнем дереве завозился сонный грач, глухо каркая, словно человек в бреду; по забору в лад глухой ночи, тихо мяукая, неслышно проскользнула белая кошка; из близлежащих садов разливался по улице наркотический запах сирени. Эти обыкновенные явления, приобретающие, впрочем, в ночное время характер какой-то особенной, торжественной величавости, заставили вздрогнуть описываемого человека. Словно бы какое-нибудь полночное чудо, разукрашенное всеми фантастическими ужасами, появилось перед ним в это время и заставило его вскрикнуть.
— Боже мой! Да что же это такое? Неужели до такой страшной степени могут обманываться людские чувства? — спрашивал он с нескрываемым ужасом.— Ведь не болен же я, не пьян. Я не дам себя пересилить; это — вздор! Я понимаю этот вздор, рассуждаю о нем; следовательно, сойти с ума я не мог еще. Пойду дописывать письмо: это поможет мне.
Говоря это, молодой человек сел за стол, и перо его быстро забегало по тетрадке, несколько листов которой уже было исписано.
Он писал странные вещи.
"Дорогой друг! (так начиналась тетрадь)...
